Иван Ле. Хмельницкий. Книга третья -
71 >
- Нет, уже не писарь я, друг мой, - продолжал Богдан, будто думая вслух, жалуясь на свою судьбу. Карпо открыл глаза, но ничего не сказал. А что скажешь, чем утешишь? Он не мог понять, переживает ли Богдан, что лишился почетного и обременительного писарства, или радуется, что избавился от него. Вон и Назрулла стоит с забинтованной головой, держится за левую руку на перевязи. Кого утешать, о чем спрашивать? Только еще больше терзать сердце друзьям и себе. - Приехал в Чигирин принимать сотню, - начал Богдан. - Полка же нашего в Чигирине нет. Теперь ищи, сотник в звании полковника, свою сотню, иди на поклон к Пеште... Все это Богдан сводил к шутке, словно говорил о чем-то незначительном. Когда же Карпо удивленно посмотрел на него, очевидно ожидая объяснений, Богдан не мог дальше сдерживаться. Довольно хандрить казаку! И попросил Карпа рассказать, кто и где его так искалечил. Ведь подписано соглашение. Стоило ли унижать себя, покорно стоя перед шляхтичами, чтобы проклятые гусары нарушали писанное кровью соглашение и продолжали калечить украинский народ? - Да и верно, как это случилось? - мучительно вспоминал Карпо, опечаленный плохим настроением Богдана. - Выбежал я из душного зала, где казаки подписывали это позорное соглашение. Ни жолнеры, ни ротмистры не погнались за мной после того, как ты сказал, что я твой джура. Правда, на улице жолнеры пристально присматривались ко мне. "Белоцерковский?" - спросил рейтар из охраны, стоявшей на мосту возле Роси. "Да отстань ты от меня! - возразил я. - Белоцерковский, белоцерковский... Чигиринский казак я! Коль не видишь с похмелья, так протри глаза. Белоцерковские казаки в синих жупанах..." С этого и началась перепалка между Карпом и жолнерами. Сначала словесная, потому что рейтар не отважился один на один драться с казаком. Но за Карпом после его выхода из дома, где происходил позорный суд над казаками, следили жаждущие человеческой крови гусары Самойла Лаща. Они