Иван Ле. Хмельницкий. Книга третья -
59 >
- Ведь это мой верный джура! Протяжное, точно стон или вздох, "ах" пронеслось по залу и затихло. Сидевшие за столом стали переговариваться шепотом, удивлялись или осуждали такую распущенность казачьих джур. А Богдан все так же спокойно, громко начал читать: - "...Мы, недостойные слуги королевских владений..." Киселю показалось, что глаза писаря метали молнии, когда он быстро окинул его взглядом, прочтя эти слова. - "...светлейшего Сената и всей Речи Посполитой верные подданные: Левко Бубновский и Лютай, войсковые есаулы; черкасский полковник Яков Гугнивый, каневский - Андрей Лагода, корсунский - Максим Нестеренко, переяславский - Илляш Караимович, белоцерковский - Клиша и миргородский - Терентий Яблуновский..." То ли для отдыха, то ли желая привлечь еще большее внимание полковников к тому, в чем они считают себя виновными перед Короной, Богдан сделал паузу. Посмотрел на входную дверь - не схватили ли гусары сумасбродного Карпа? И, совсем успокоившись, отвел руку с пергаментом в сторону, посмотрел на стоявших неподалеку старшин. Может, желая убедиться, как это полагалось писарю, все ли покорно склонили головы, опустив руки, как на исповеди у священника. А потом по-деловому и торопливо перечислил имена военных судей, чуть слышно назвав и свое имя войскового писаря. И прочел: - "...обещаем на будущее, что не только у нас, но и у наших потомков навечно останется память о каре, понесенной за непокорность непобедимой королевской власти и всей Речи Посполитой да их милосердии..." К каждому слову писаря казацкого, а не шляхетского рода внимательно прислушивался Кисель. Он боялся не того, что Хмельницкий пропустит что-нибудь, а замены слов. Это бросило бы тень на него, добропорядочного составителя этого выдающегося документа, свидетельствовавшего о казацкой покорности. От писаря, у которого джура такой сорвиголова... всего можно ожидать! - "...Была это вина нашей старшины, - еще громче и выразительней изрек