Иван Ле. Хмельницкий. Книга третья -
52 >
полотно. Пусть стоит здесь возле окна. Мне еще не один раз придется приходить смотреть на него, покуда не привыкну, как к чему-то близкому, родному. И они стали рядом, - стройный казак в поношенной шапке и потертом кунтуше и болезненно худой, утомленный художник. В правой руке он держал несколько кистей, а в левой палитру с растертой краской. И чем больше всматривался Максим в свой портрет, тем большей радостью наполнялось его сердце. "Тот" с портрета пристально всматривается в Максима, а сам Максим видел родное Подолье, опустевший отчий дом, свое село. - Все вымерло; всматриваешься, словно в пустоту, в собственную душу... - прошептал, забыв о том, что он здесь не один. - Слышу, на своем родном языке заговорил, - обрадовался Рембрандт. - Значит, художнику удалось разгадать душу натуры! Этого я и хотел добиться, мой дорогой Максим... Но еще повременим с окончательными выводами. - И долго? - А куда спешить? Чтобы быть вечным, искусство должно всегда казаться не разгаданным до конца. - Так это навеки? - с каким-то страхом спросил Кривонос, встревоженно посмотрев на художника. Рембрандта тоже взволновал этот вопрос, на который трудно было дать ответ, так же как и разгадать идею, которую вкладывал он в только что оконченный портрет, навеки запечатлевший образ Кривоноса. Рембрандт взял кисти в левую руку, а правую положил на плечо опечаленного друга. - Сегодня же еще раз поговорю с герцогом. Но все еще продолжается война в Европе. Удастся ли тебе, отравленному войной и насквозь пропитанному ею, пробиться к своим? Непременно поговорю, постараюсь убедить. Уверен, что уговорю его... И нам придется расстаться... - Не печальтесь, мой добрый Харменс. Ненадолго ведь расстанемся мы!.. Хочется хотя бы раз еще увидеть родную землю, походить по дорогим сердцу дорожкам, а оставаться там мне нельзя. Ведь я... - Знаю, осужден на смерть. Какой же родной должна быть земля, которую ты топтал своими детскими ногами... Все понимаю, дорогой пан Максим.