Иван Ле. Хмельницкий. Книга третья -
15 >
ей нельзя вставать с постели. Матрена то закрывала, то открывала свои заплаканные глаза, словно не верила, что не во сне, а наяву видит своего первенца. Какой он сильный, какой родной! Именно таким она хотела воспитать его еще тогда, когда прижимала головку сына к своей груди, утешала при огорчениях, вытирала на детской щечке слезу... Затем она переводила взгляд на худого не по-детски озабоченного Григория, на его улыбающееся и влажное от слез личико: - Сынок, что это ты... Мне уже... лучше, - собравшись с силами, произнесла. Она старалась сдерживать волнение, порывалась встать. Столько дел у нее, и Зинько приехал... - Гришенька, поди позови Дарину. Скажи, гость к нам приехал... Это соседская девушка, спасибо ей, помогает нам, - объяснила Богдану, который до сих пор еще стоял, словно в чужой, незнакомой хате. - Давно болеете, мама? - спросил, пододвигая скамью к постели. - Давно, Зинько... С тех пор, как узнала о постигшем нас горе. Поднепровье когда-то было для меня колыбелью, а теперь, очевидно, могилой станет. Но уже не пойду туда умирать, не дойду. А хотелось бы пожить там, где похоронены родители. Но умирать везде одинаково. Как хорошо, что мы снова увиделись. Хвораю, Зинько, очень хвораю... - И снова тихо заплакала. - Давайте, мама, не вспоминать того, что печалит вас! Ну, а если и вспоминать, так только о таком, что радовало бы нас! Живы ли соседи, которые так приятно беседовали со мной, молодым, рассказывая о своей тяжелой и горестной жизни? - Когда это было, Зинько... - вздохнула мать, вытирая слезы. - Да не так уж и давно, мама. Каких-нибудь... погодите, лет десять, а может быть, немного больше... - Я каждый день считаю их, Зиновий, каждый день думаю о тебе. После пасхи двенадцатый год пойдет... - Здравствуйте, пан... - сказала показавшаяся на пороге девушка, очевидно Дарина. - Да бог с тобой... "пан"! Какой же я, дивчино, пан, присмотрись