Классика

32 >

щедр, что сотворил многих черных красавцев, и неужели я так несчастна, что
какая-нибудь негодяйка обогнала меня в опыте с  неграми?  Уж  не  ваша  ли
Кабарюс? Нет! Тысячу раз нет!  Но  все-таки.  Когда  увидите  ее  снова  у
герцога Орлеанского, спросите, не перебила ли у меня  мой  запретный  плод
эта новая Ева из старого Ада.
   Прощайте, дорогой Франсуа. Поручаю  себя  вашим  молитвам.  Правда  ли,
говорят, что граф Мирабо написал  в  тюрьме  книжку  "Эротика"?  Если  она
украшена гравюрами Моро Младшего, то пришлите ее мне  с  первым  выстрелом
пушек вашей  батареи,  если  сами  не  приедете  скоро  в  Париж.  Я  хочу
позабавиться.  Говорят,  жизнь   становится   опасной.   У   моей   кузины
конфисковано имение! В ее замке крестьяне  сожгли  все  титры!  Забудемся!
Предадимся  забавам!  Дорогой  Франсуа,  милый   артиллерист,   доказавший
меткость своей стрельбы. Видите, как вы меня просветили. Оставляю  это  на
вашей совести  (я  хочу  сказать,  если  вы  остановились  на  полдороге).
Прощайте!
   С. де Ф."



2. ЧЕРНЫЕ И БЕЛЫЕ

                                    Надо опасаться отчаяния людей, которым
                                более нечего терять, ибо все у них отнято.
                                Они могут захотеть овладеть всем миром.
                                                                 De Pradt.

   Отец Кулон полагал, что в этот день  поздно  открыл  свой  киоск.  Было
холодно. Январское солнце скупо светило над Парижем.
   Отец Кулон вынул засовы, снял заслонку  из  досок.  Огромный  карабасс,
запряженный четверкой лошадей, прогремел по дороге, отец Кулон почтительно
снял  меховую  шапку.  Молодой  генерал  Лафайет,  комендант  Национальной
гвардии, с восемью офицерами в карабассе, сделал приятную  улыбку  старому
владельцу киоска, десятки лет подряд  выставляющему  по  утрам  деревянную
вывеску  "Публичный  писец"  над  карнизом  своего  киоска.  В  этот  день
ревматические боли едва не удержали  отца  Кулона  в  постели.  Однако  он

Следующая

32 >