Геннадий Мельников. В страну Восточную придя... -
2 >
Степан помог Марии отгородить ситцевой занавесочкой на веревочке уголок
сажени в четыре, уложить вещи и пять мешков с сеном на железные двухярусные
кровати, на которых и предстояло им спать долгие полтора месяца.
С неизъяснимой тревогой и волнением смотрели они на медленно и плавно
отделяющийся берег, машущий белыми платочками, шелковыми цветными косынками
и фуражками, на мутную гладкую воду, вспениваемую у кормы винтом и покрытую
всяческой разноцветной дрянью, вроде синих конфетных бумажек, оранжевой
кожуры апельсинов, красными шкурками бывших раков, желто-розовыми щепками,
радужными пятнами мазута, тряпками, что всплывали, появлялись из пучины и,
быстро мелькнув, исчезали опять, отчего, если смотреть с высокого борта
парохода только вниз, на воду, голова кружилась и нужно было покрепче
ухватиться за крытые прозрачным лаком перила. Но полоса воды быстро отдаляла
берег, город стремительно поворачивался другим своим боком, толпа тоже
съехала за корму и, покрытая черно-серым, с бурым подвздохом облаком дыма,
сильно поредела. Потом порывом свежего, уже морского ветра дым забросило
вниз, на корму, и остро запахло гарью, сырым паром и пришлось крепко
зажмурить глаза от летящей колючей сажи. Страх, что их в последнюю минуту
ссадят с парохода, отчего Мария строжайше запретила сыновьям шалить,
толкаться и драться, чтобы ругучий боцман или толстый серый жандарм не
обратил на них внимания, проходил, но уступал место страху новому - перед
бурным морем, дальней дорогой и предстоящим обоснованием на новом месте.
Назад дороги уже не было - ни земли, ни хаты, а впереди тоже ничего пока нет
- одни надежды... Но вот остался позади и каменный мол и белый маяк и белый
город Одесса. И пришла ночь с зыбким сном в тесном кубрике, заполненном
громким храпом и вздохами и всхлипами и запахом прелых портянок и смазных
сапогов и чеснока вареных колбас из домашних еще припасов и сена и навоза с
палубы, где в клетках везли кур и свиней и овец и двух быков для питания