Классика

90 >

Спасова образа.
     В дом входили партизаны, шопотом разговаривали с Иннокентьевной, качали
головами, уходили, совещались у костров, как бы не умер  Зыков,  что  делать
тогда, куда итти?
     На четвертый день Зыков оправился. Он запер  на  замок  моленную,  ключ
положил в карман и вечером, пред закатом солнца, пошел на погост, постоял  в
раздумьи, без шапки, над могилой отца. Молиться не хотелось, могила казалась
чужой, враждебной.
     Солнце светило по-весеннему, снег слепил глаза, Зыков  щурился,  косясь
на черные кресты погоста.

     И, проезжая среди полуразрушенных улиц, дядя Тани, Афанасий  Николаевич
Перепреев тоже косился на черные кресты обгорелых церквей и колоколен.
     При встрече плакали радостно, жутко, сиротливо. Всем семейством  ходили
на кладбище, молились могиле под широким деревянным крестом  с  врезанной  в
середку иконой Николая Чудотворца. Отец Петр служил панихиду. Неутешней всех
была мать Тани: подкосились ноги, упала в снег.
     Афанасий Николаевич сказал:
     - Страстотерпец.
     - Вот именно, - подхватил отец Петр. - Иже во святых, надо полагать.
     Таня утирала слезы белой муфтой.  Верочка,  закусив  губы,  смотрела  в
сторону, мускулы бледного ее лица дрожали.
     Сорока с хохотом перелетела с березы на  березу,  синим,  с  блестками,
дождем сыпался с сучьев снег.
     - Все бегут на восток, - говорит  дядя.  -  Войска,  и  за  войсками  -
обыватели: торговцы, купечество, чиновники, ну, словом - буржуи, как  теперь
по-новому, и всякий люд. А что творится в вагонах? Боже мой,  Боже!  Человек
тут уж не человек. Звереет. Только себя знает. Вот, допустим, я.  Человек  я
не злой, богобоязненный, а даже радовался, когда за окошко больных  бросали.
Ух ты, Боже! Вот закроешь  глаза,  вспомнишь,  так  и  закачаешься.  Видишь,
поседел как.
     Афанасий Николаевич походил на Танина отца. Она шла  с  ним  под  руку,
ласково прижималась к нему.
     - А вам всем надо утекать, - говорил дядя. - А то придут красные  -  по
головке не погладят вас.

Следующая

90 >