Вячеслав Шишков. Ватага -
89 >
Мысли Зыкова качались, как весы; то подавленные, угнетенные, то не в
меру бурные, бешеные, как с гор вода.
Или вдруг взвихрит мечта; бросить все и тайком умчаться в город, упасть
на колени перед купецкой дочкой, вымолить прощенье и...
Как-то ночью, тайком, взошел в моленную, зажег свечу у образа
Спасителя, подошел к другому образу, зажег. В этот миг первая свеча погасла,
он снова зажег ее, погасла вторая. Зажег. Угасли обе - и сразу тьма.
Зыков смутился, руки с огнивом и кремнем задрожали. В моленной плавал,
дробясь и прерываясь, тихий-тихий перезвон колоколов, кто-то стонет, умоляет
о пощаде, чьи-то хрустят кости, и два голоса еле слышно заливаются во тьме,
Зыкова и Ваньки Птахи: "...ает зелен виноград, коренья бросает ко мне на
кровать"... И еще девий голос: "Зыков, Зыков, миленький"...
- Кха! - грозно и уверенно кашлянул Зыков. По моленной пошли гулы, все
смолкло, раскатилось, захохотало, загайкало, вновь смолкло.
Плечи, грудь, сердце Зыкова опять стали, как чугун.
Он живо высек огонь, шагнул к закапанному воском подсвечнику. Свет
неокрепшего огня резко колыхнулся, лег, словно кто дунул на него. У
подсвечника стоял белый старик. Зыков вдруг отпрянул, упал на одно колено,
вскочил и, вытянув вперед руки, не помня себя, бросился к выходу.
Дверь настежь. В моленной крутили вихри. И вслед беглецу, сквозь мрак,
черное, пугающее, как мрак, неслось:
- Христопродавец... Богоотступник... Проклинаю...
- Отец, отец... - весь содрогаясь, хрипел выбежавший во вьюжную ночь
Зыков. Волосы его шевелились, плечи сводило назад, живот и грудь сразу стали
пустыми, обледенелыми.
Ночь была вьюжная, беззвездная. Гудели сосны, вихристый, взлохмаченный
ветер выл и плакал, и нигде не видно сторожевых огней.
Зыков слег.
В бреду вскакивал с постели, кричал, чтоб горнист играл сбор: красные
соединились с белыми, идут сюда, брать Зыкова. Иннокентьевна сбилась с ног:
натирала мужа редечным соком, накидывала на голову древний плат от древнего