Вячеслав Шишков. Ватага -
87 >
была просторная с предбанником - Тереха Толстолобов любил пожить.
В предбаннике большой медвеженок на цепи. Он сидел на лавке по-собачьи
же чесал задней лапой ухо. Заурчал, соскочил и забился под лавку. Зеленым
поблескивали из-под лавки сердитые таежные его глаза. Зыков обрадовался,
улыбнулся:
- Мишка! - он вытащил его из-под лавки, медвеженок больно ударил его
лапой, плюнул, как кот, и оскалил зубы. Зыков снял с него цепь. Медвеженок
весь ощетинился, опять юркнул под лавку. Зыков дал ему кусок хлеба,
медвеженок отвернул морду, весь дрожал. Зыков смочил хлеб вином, зверь
понюхал и с'ел.
Зыков разделся, взял веник, винтовку, безмен, пистолет, кинжал и вошел
внутрь. Хвостался веником немилосердно, выходил валяться в снегу, опять
хвостался, но сердце не утихало.
Пил.
Медвеженок лизал его широкие, болонастые ступни, просил вина. Пустой
хлеб не жрал, с вином уплетал жадно, рявкал, крутил мордой и чихал, глаза
улыбчиво блестели, как желтые пуговки под солнцем.
- Эх, звереныш ты мой, звереныш... Милый мой... Хохочешь, поди, над
Зыковым, над дураком бородатым? Хохочи, брат... Я сам хохочу... Оба мы с
тобой звери одинаковые...
Так прошло три дня, три ночи.
Голубыми лунными ночами под окном стоял кто-то живой, вздыхал,
просительно стучал в морозное стекло.
И каждый раз хрипло раздавалось на всю баню:
- Степашка, уходи!
Зыкову не до Степаниды. Он неотрывно думал о белом доме в городке, о
сероглазой девушке, каких больше нет на свете.
И когда он пристально думал так, уперев воспаленный неверный взгляд в
темный угол, вдруг в углу вставала Таня. Тогда медвеженок, ощетинившись,
быстро полз под лавку.
- Зыков, миленький!..
И в этот самый миг, там, в потухшем городке, возле теплой девичьей
кровати, заслоняя головой огонек лампадки и весь мир, - вырастал из
полумрака Зыков:
- Танюха, голубица...
- Ах, зачем ты, мучитель, пришел ко мне?