Классика

85 >

бродяги,  каторжане,   сколько-то   киргиз   и   калмыков-теленгитов,   даже
расстрига-дьякон с двумя спившимися с кругу семинарами.
     Стекались все, кто знал о Зыкове,  кто  до  конца  возненавидел  белых.
Одних гнало сюда шкурничество,  трусость.  Других  -  геройство:  борьба  за
угнетенный,  раздавленный  колчаковщиной  сибирский  вольный  свободолюбивый
народ - это молодежь.  Третьих  -  грабежи,  легкая  нажива,  кровь,  -  это
забулдыги, жулики, разбойники.
     Но почти все негласно об'единились на одном:  из  прутьев  вяжи  веник,
силу сгруживай в кулак.
     И все покрывала темная заповедь, дочь мятежной бури: убивай, не то тебя
убьют.
     Надо было все наладить, всем дать работу. Где же хозяин?
     Зыков, правда, свернул к Мулале-селу, но внезапно  свой  путь  прервал.
Эх, не глядеть бы на белый свет, - и ночью постучал у  ворот  глухой  заимки
своего закадычного друга Терехи Толстолобова.
     - А-а дружок, Степанушка! Каким это бураном, какой пургой?

     Глава XIV.

     Тереха Толстолобов мужик крепкий, медвежатник. Он  русский  крестьянин,
сверстник Зыкову, не кержак, веры православной, поповской, имел двадцать две
коровы, восемь лошадей, пять собак и двух жен -  старую  и  молодую.  Старую
ругал и бил, молодую, Степаниду, ласкал, дарил дарами. Но всегда после ухода
Зыкова молодой жене доставалась от Терехи трепка.
     - Медведей-то добываешь?
     - А кляп ли на них смотреть?  Ныне  четверых  свалил.  Медвеженка  взял
живьем. Не хошь ли полюбопытствовать? В бане он.
     - А белых бьешь? Чехов да полячишек?
     - Этим не займуюсь. Они мне  не  душевредны.  Кто  меня  в  такой  дыре
найдет?
     Заимка его, верно, в непролазных горах - горы, как крепость, - в густом
лесу, и дорога к нему - недоступные  путаные  тропы  диких  маралов,  горных
козлов, медведей. Да еще Зыковский черный конь умел лазить по горам.
     Зыков не в духе:
     - Это, Толстолобов, не дело  говоришь.  А  для  миру  нешто  не  хочешь
поработать?
     - Нет. Тьфу мне мир!..

Следующая

85 >