Вячеслав Шишков. Ватага -
84 >
сказки - оглянулась. Кто-то звал ее, кто-то плакал. Но она замкнулась в
самой себе и ничей голос до ее сердца не доходит. Она вся горит, большие,
серые глаза ее в мечте и бесконечной тревоге, и сердце ее дважды раздавлено,
дважды осиротело. Что-то будет с ней завтра, послезавтра, на третий день?..
На третий день к вечеру под'ехал к Зыковской заимке первый партизан, а
в ночь - и остальные.
На заимке и в лесу народу много, но костры горят невесело, и все песни
смолкли.
Еще вчера, ранним - чуть зорька - утром откуда-то взялся Срамных, он
поднял бучу, разбудил всех нехорошим голосом:
- Что ж вы, барсуки, дрыхнете! Ведь ваш старец Варфоломей приказал
долго жить.
Срамных побежал будить и хозяйку, Анну Иннокентьевну. Впрочем, та уже
бодрствовала: сотворив короткую молитву, принялась творить квашню с хлебами.
- Вошел я от сынка, от Степана, поклон отдать, - заговорил Срамных,
пряча глаза. - Чиркнул серянку, гляжу - старичек в гробу лежит, в колодине.
Я окликнул: - дедушка! - лежит. Я погромче, я на колени припал к нему: ни
вздыху, ни послушанья. Меня ажно откачнуло от него, как ветром. И лик у него
темный, нехороший лик.
Хоронить старца Варфоломея собралось много кержаков. Шарились по лесу,
в ущельях, искали Срамных, нигде не могли найти: куда-то удрал, неверный.
Из дальних заимок приехал парень. Он сообщил, что деда Семиона вчера
нашли убитым в лесу.
- Ну?.. Старца Семиона? Зарезали?!
- Да, да... Голова напрочь...
Поджидали Зыкова, но он не появлялся. Вахмистр царской службы, которому
он поручил команду, сказал, что сам Зыков свернул к Мулале-селу.
После похорон старца Варфоломея большинство кержаков навсегда
разбрелось по своим заимкам. Остались лишь преданные Зыкову, спаянные с ним
кровью. Но все-таки отряд его рос и множился: по всем зверючьим, пешим,
конным тропам стекались сюда дезертиры из белого стана, рабочие с рудников,
лесорубы, гольтепа, маленькие - в пять-шесть человек - партизанские отряды,