Вячеслав Шишков. Ватага -
83 >
их взять, если стол и все лавки ломятся от награбленного Гараськой добра.
Ежели сложил свою голову Гараська, вечный ему покой, ежели жив Гараська,
может и вспомнит ее и вернется. Эх, парень, парень! До чего усладительно,
Господи прости, вспоминать его.
Из Перепреевского дома караульный в двух тулупах и Шитиковские
приказчики волокли труп Ваньки Птахи. Кухарка мыла с дресвой кровавый пол.
Пришел столяр, сторговался за починку двери.
Десяток оставшихся солдат и горожане рыли на погосте общую могилу и
складывали туда мертвецов.
Дела было всем много. Мороз сломился, хлопьями валил пушистый снег.
Сквозь снег серела виселица, и как виселицы - четыре обгорелых
колокольни. Черные стояли обгорелые дома, и до тла сгоревшие развеялись по
земле черным прахом. Черные печи грозили небу, как перстом, черными трубами.
В черных мыслях ехал Зыков на черном, как чорт, коне. Но отряд его
подвигался весело.
Опять разбрелись по горным тропинкам, кто где. Едут вольно, не
торопясь, лишь бы к ночи собраться на условленное место.
Вот приедут на заимку, в стан, Зыков, поди, даст отпуск. Добра везут
много. Эх, скорей бы по домам, запхать покрепче золото да серебро. Погуляно,
повоевано довольно!
Настины мужики вспоминают Настю. Ну, баба... Кубышка, а не баба. Эх,
Гараську, дурака, жаль. Ужо Груняха-то... Эх!..
Серебряные церковные сосуды камнями сбивают у костров в комки. А вот
там смазал один другому по зубам, там в драке сцепились четверо, не могут
поделить.
А лес зеленый, темный, хлопьями валит снег, и зверючьи тропинки
исчезают.
Ночь, снег. Таня подошла к окну, к балкону, к тому самому... Таня
приникла печальным и милым, как сказка, лицом к стеклу. За стеклом все то же
- ночь и снег. И нет ярких костров - темно - нет криков и песни, нет
чугунного всадника. Навсегда умчался сказочный всадник в новую страшную
сказку, в быль.
Печальная, милая девушка из печальной русской сказки - оторвалась от