Вячеслав Шишков. Ватага -
82 >
у костров громыхают в ответ ядреным смехом.
- Ух, язви! Это бардадым, должно, вырабатыват... Вот так, паря,
голосок...
Под утро, когда особенно ярки были звезды, и не погасли еще костры,
прискакали из города два всадника.
Они отвели Зыкова в сторону и рассказали, что творится у него дома: там
много кержаков с мужиками покинуло его стан, пусть Зыков спешит домой, будет
медлить, все кержаки уйдут.
- Эх, Наперстка нет, - хрипло, весь позеленев, сказал Зыков. Он долго
взад-вперед ходил возле костра и кусал усы. Потом разбудил рыжего и в
страшном волнении зашептал: - Срамных... Очухался?.. Вот что, Срамных. Ты,
дьявол окаянный, раздразнил мое сердце. Чуешь? Половина силы у меня вытекла.
А ну-ка, сквитаемся давай!
Срамных испуганно тряс рыжей головой, весь дрожал от внезапно
охватившей его жути. Глаза юлили и боялись бешеных глаз Зыкова. Это не
Зыков... Это чорт. Глаза горят зеленым огнем, рот то открывается, то
закрывается, борода, как сажа, и в правой ручище безмен.
- Батюшка, Зыков! Степан Варфоломеич...
Но Зыков не взмахнул безменом, а страшно и твердо, как по железу пилой,
сказал:
- Седлай коня. Дуй во все лопатки. К нам. Делай, что прикажу сейчас.
Всю ночь до рассвета он ходил между костров, считал звезды, читал по
звездам свою судьбу, но что будет впереди - не знал, все тонуло впереди в
зыбком мраке.
Всю ночь до рассвета не спали и в доме Перепреева, а с рассветом весь
городок, все погорелое место точило слезы, слез было много: дым вертел,
выедал глаза и разбойные звуки еще не умерли в ушах.
Много было мертвецов и горького над ними плача, но отпевать их некому.
Настя счастлива, беспечальна. Она с благодарностью вспоминает, Господи
прости, ту первую ночь, троих мужиков и ненасытного Гараську. Настя
благочестива. Надо бы каяться, но попы убиты, церкви спалены. Настя смотрит
на икону, крестится, вздыхает, надо бы удариться в покаянные слезы, но где