Вячеслав Шишков. Ватага -
81 >
шинели с бобровым воротником: - Живо кати в город и прикажи моим строгим
приказом: Соборную площадь окрестить площадью Зыкова. Исполнить в точности.
Дощечки перекрасить... Площадь Зыкова!.. Окончательно запамятовал... Понял?
Не замечая сам того, Зыков очутился совсем один и одинокий в хвосте
отряда. Ехал, низко опустив голову: может быть, спал, может, огрузла голова
его от укорных дум.
Ночевать расположились на ровном берегу реки. Летом было здесь
цветистое густое большетравье, теперь поляна вся в стогах. Освещенные
вечерними кострами высокие стога и весь партизанский табор казались
стойбищем кочевников. Каких тут не было одежд! Сукно, шуршащий шелк, парча,
плис, бархат всех оттенков пестро и ярко расцветили шумливые группы
партизан. Похрапывали, ржали кони, из лесу, с гиком и песнями, весело
волокли рухнувший на-земь сухостой. Какой-то бездельник горланил песню и
пиликал на гармошке. Лесная тишь заголосила.
- Смолья волоки! Смолья-а-а!..
У котлов кромсалось мясо и баранина. Толстобрюхий бардадым, поправив
налезавшую на глаза митру, с ожесточением вырывал из себя требуху. Кольша
по-озорному стащил с него митру:
- Дос-свиданица, анхирей Петрович! - и с хохотом, козлом помчался по
сугробам.
Бардадым ахнул, бросил гуся и нескладной копной покултыхал вдогонку:
- Отдай, варнак! Отдай! Душу вышибу!
Искры птицами летели во все стороны. Вот вспыхнул стог и запластал,
пламя взмыло вверх и сдержанно глухо рокотало. Яркий свет волнами заплясал
над табором, а мрак кругом враз стал густым, лохматым по краям, как копоть.
Лениво и задумчиво плыл сизобагровый дым.
Ели жирно, до отвалу, солили круто, перцу во щи не жалели. Кольша жрал
варенье из кадушки горстью - ох, скусно до чего! - и вся харя его была, как
после мордобоя.
Во сне, на ядреном морозе, подняли храп и трескотню, как в барабаны,
ругались, бредили, а то вдруг хлестнет поляну поросячий сонный визг. Часовые