Вячеслав Шишков. Ватага -
79 >
словно победоносец Георгий, весь в золоте... Папашенька, милый, не плачь...
Мама...
Мать плакала, брызгала дочь святой крещенской водой. Зыков выпрямился,
передохнул, сказал:
- Занедужилась девчонка, бредит.
- Где доктор, где фельдшер? Убил!!. - затряслась, закричала Верочка,
замахнувшись на Зыкова маленьким кулачком, и не смела ударить его. -
Разбойник!.. Изверг!.. Злодей!..
- Ну, ладно, - смутился Зыков и попятился. - Злодей ли я, узнаешь
после, как вырастешь.
Труба за окном все еще сзывала. Многих не досчитывались. Не было
Гараськи, не было Ваньки Птахи. Ванька давно перестал хрипеть, и песня его
больше не всплеснется.
Настя долго поджидала Гараську: вот за своим добром пожалует. Но парень
не шел, рыженькая сучка вылизала все мозги его в снегу.
А где ж палач Наперсток? И Наперстка нет. Всяк получил свою судьбу,
никто не уйдет от своей судьбы, каждому данной изначала.
Таня открыла глаза и по-новому удивленно уставилась на Зыкова:
- Зыков, ты?
- Я, - сказал он. Глаза его были горячи и властны. - Поправишься,
приедешь ко мне. Сама приедешь! Никогда не забудешь теперь Зыкова, и я тебя
не забуду. Прощай! - он ковал слова, как огнем палил.
- Ваня... Ваня... песню... - застонала, заметалась девушка.
А Зыков говорил ее матери тихо, по-иному:
- Всамделе... Ежели плохо будет, приезжайте. Защиту дам.
Когда он вышел, яркое было солнце. Рожечники, пикульщики, знаменщики
сияли в золоте и серебре. Двадцать бабьих рук всю ночь шили из парчевых
церковных облачений штаны и камзолы. И вот все блестит и пламенеет. На
широких штанах, на сиденьях, на спинах - кресты и серафимы.
Барабанщик и знаменщик в золотых митрах, кто в скуфье, кто в камилавке.
Несколько кадильниц курились дымком. Передние держали в руках престольные
кресты и серебряные чаши для причастья. Кричали непроспавшимися голосами:
- А мы не боги, что ли!
Но когда показался Зыков, партизанская ватага заорала во всю глотку ура