Вячеслав Шишков. Ватага -
78 >
которой открыли на мороз все трубы. Ха! Красные...
А тут еще эта купецкая дочь, монашка. Эх, зачем у нее такие глаза и
косы, зачем голубиный голос, и вся она, как молодая рябина в цвету.
- Будя! Дурак! Баба... - и нагайка, жихая, бьет по взмыленным бокам
коня.
Конь мчится, пламя из ноздрей, мчится дальше, прочь от адова соблазна,
но с маху - стой! - как влип у крыльца Перепреевского дома.
- Дьявол!!.
Милое, заветное крыльцо. Такое недавнее, только вчерашнее, а лютое
сердце не может оторваться от него. Зыков рад задушить себя, рад проткнуть
предательское сердце свое ножем. - Дьявол, куда ведешь!.. - но, в ярости
стиснув зубы, он, как покорная овца на поводу, зашагал вверх, давя скрипучие
ступени.
В городе открыты были главные купеческие лабазы и склады, жителям
об'явлено: бери, сколько можешь унести. Об'явлено партизанам: бери, сколько
можешь увезти.
И к полдню медным горлом горнист заиграл тревогу, сбор.
Приказ: Зыков грабить не позволяет. Склады сжечь со всем товаром, что
не успели распределить. Казармы в крепости и все добро сжечь. Идут красные,
но их могут опередить и белые. Сжечь!
Снова ожила вся площадь. Срамных выстраивал и поверял людей.
Зыков прощался с Таней. Таня, больная, потрясенная, лежала в кровати.
Голос его рвался и дрожал.
- Вот опять разбойничек к тебе пришел, Танюха, друг... Разбойничек,
говорю...
Он понял в миг и навсегда, что эта девушка вся вместилась в его душу,
без остатка. И если б можно было, он сейчас же убил бы ее, но сердце не
позволяло.
- Голубонька... Ах ты, моя голубонька... - он нагнулся над ней, все
лицо его дергалось от внутренней свирепой боли. - А пошла бы ты за
разбойничка замуж?
- Зыков, миленький... Я никогда не забуду... Ты... ты... ты убил моего
отца... Зыков...
- Я не убивал.
- Велел убить... И мать, и сестру... Зыков, золотой... Я поеду, полечу
с тобой, с ним... на тройке... И кони крылатые, и ты на коне, с копьем...