Вячеслав Шишков. Ватага -
73 >
встал, нагнулся над Таней:
- Дочурочка... Дочурочка... Эх!.. - и целовал ее в висок, в белый
пробор на затылке меж черных кос.
Таня вся задрожала:
- Пусти меня, пусти... - и подняла на Зыкова свое покрытое слезами
лицо, как солнце в тучах.
У Зыкова дрогнуло, колыхнулось все тело.
- Красота ангельская, неповинная... Дочурка! - он опустился пред ней на
колени и ласково ухватил похолодевшие девичьи руки ее. - Не кручинься,
брось... Поедем со мной в наши скиты. У нас в горах озера, быстры реченьки,
сосны гудят...
- Зыков, миленький... Зыков, - истерично целует ему руки Таня.
- У тебя, Степан Варфоломеич, баба есть... Чего мутишь девку, -
раздалось от зеркала. - А вот отдай мне...
- Молчи! Я ее в дочурки зову... Дурак! Тебе!.. - из глаз Зыкова
брызнули черные искры.
Лицо парня вдруг стало бледным и потерянным.
- Врешь, Зыков! Я ее возьму!..
Луна давно померкла. Улица затихла. Предрассветное небо серо, как
предрассветный сон. Колокола не благовестили к заутрени: колокола онемели, и
кто ж будет служить в разрушенных церквах? Только бездомный отец Петр
остался жив.
Отец Петр в одежде мужика разыскивает по городу свою жену и сына, да
кой-кто из окрестных крестьян, нахрапом прорвавшись в город, благополучно
возвращается домой, поскрипывая санями и озираясь.
Дом отца Петра догорает. В огне погибло все. Погибли и сводные
ведомости коллежского секретаря Федора Петровича Артамонова.
А сам Артамонов, видимо, сошел с ума. Он забился в отхожее место на
базаре, сидит там скрючившись, надтреснуто поет: "Царствуй на страх врагам,
царь правосла-а-а...", хохочет и всех приходящих ругает последней бранью.
Колокола не звонят к заутрени, но старец Варфоломей поднялся с своего
одра, зажег свечи у икон своей кельи, умылся, поцеловал крест на крышке
гроба и встал на молитву.
- Сон мракостудный изми, Боже, из души моея...
Губы шептали горячо, рука крестилась усердно, но в груди был лед и