Классика

70 >

     - Прохладись.
     Потом радостно, всем телом выдохнул: "у-ух!", двуперстно перекрестился,
вскочил в седло и галопом - вдоль сторожевых костров.

     Глава XII.

     Дома и церкви горели, как костры.
     - В каждом домочке по человечку, окромя  самых  бедных,  -  секретно  и
тайком от Зыкова внушал Срамных кой-кому из партизан. - Это за красных им...
за большевиков... Пускай знают... По приказу Зыкова.  А  что  получше,  тоже
забирай.
     Горели  купеческие  и  поповские  дома.  Разворачивалась,  коверкалась,
горела крепость. Жгли винный склад. По всему городу вплетались в ночь густые
клубы дыма, вопли, выстрелы, песня, отборная ругань, хохот.
     Месяц уходит спать, ночь кончается, а  разгул  в  обреченном  городишке
крепнет.
     - Караул, караул!..
     - Душегубы... Душе...
     Песня и кровь, и хохот. Эй, кто может, убегай! А где же Зыков?  Срамных
носится на коне из конца в конец, Зыкова нет.
     Было тихо, безветренно.
     Вот глухо ударило во все концы и загудело: это на колокольне  оборвался
грузный колокол, прошиб кирпичный свод.
     - Колокол... Колокол упал...
     Собаки тоже разгульны, веселы  и  пьяны.  Одноухая  рыженькая  сучка  с
удовольствием вылизывает в снегу Гараськин мозг.
     Трупы удавленных мороз превратил в камень. В неверном свете зарева  они
покачиваются,  пересмехаются,  что-то  говорят.  Обезглавленные  трупы  тоже
закоченели, валяются кучей и в одиночку тут и там. Головы их в шапках и  без
шапок чернеют на огненном снегу, скаля зубы. Их некому убрать: всяк живой по
горло утонул в своей гульбе, в своем трепете и жутком страхе.
     Ночь и весь воздух здесь в дыму, крови и похоти, и только там, ближе  к
звездам, к месяцу - безгрешная голубая тишина.
     Но почему же этот самый Перепреевский?.. Впрочем,  и  в  нем  зазвенели
стекла: гуляки хватили по раме колом и, смяв стражу, с криками  ворвались  в
покои.
     - Бей купецкое отродье!.. Режь!.. - и,  вбежав  в  комнату,  где  яркий
свет, враз остановились:
     - Зыков!!.

Следующая

70 >