Вячеслав Шишков. Ватага -
64 >
открыла глаза.
- Испужалась? А ты не бойся, - сказал он, улыбаясь. - Эх ты, дочурка...
А я в гости тебя звать пришел, на гулеванье... Чу!
Опять грохнула пушка.
- Ну, отлеживайся... Ужинать к тебе приду... - Он взглянул на свои
часы. - Ого, первый. Ну, не бойтесь. Будете целы.
Снег взвивался из-под копыт его лошади, а там, на окраинах, снег мирно
блестел и в окна домов и домишек била луна.
В лунном свете и свете огарка, как лунатик, поднялся с полу Федор
Петрович. Сипло закашлялся, покосился на какого-то человека в тулупе и
шапке, хотел крикнуть, хотел выгнать вон, но, повертывая посиневшую больную
шею, робко и крадучись, стал спускаться вниз, к себе.
Незнакомый дядя в тулупе и шапке торопливо выгребал все ценное из
комодов, сундуков, ларчиков и вязал в большой узел, в простыню.
Это была матушка, Марина Львовна, попадья.
Зыков захохотал.
Перед ним за огромным столом, на мягких шелковых креслах, сидели гости:
купечество, баре, белая кость. Наряд их богат и пышен. Шляпки - чудо: с
перьями, с птичками, с цветами - одни нахлобучены каравайчиками до самых до
бровей, другие сидели на затылке. У носастой дамы, что в середке с веером,
шляпа прикреплена атласной лентой: лента процвела сиренью по ушам, по
волосатым скулам и под огромной желтой, как сноп, бородищей - великолепный
бант. Дамы до-нельзя напудрены и нарумянены, но многие из них страшно
бородаты, и на лицах свободного от шерсти места почти нет - белеют и
краснеют лишь носы и лбы. Груди у дам, как у кормилиц. Купчиха Шитикова, чьи
наряды красовались на гостях, была женщина тучная, крупная: гостям как раз,
только у троих лопнули кофты.
Пегобородый Помазков с огромным турнюром и в кружевном белоснежном
чепчике, толстозадый Опарчук в бабушкиной рубахе, очках и красной шляпе, а
Митька Жаба в одних панталонах с кружевами и корсете. Курмы, душегреи,
капоты, холодаи горят разными цветами. Дамы разговаривают очень тонкими