Вячеслав Шишков. Ватага -
62 >
Зыков вошел в Перепреевские покои, как в свой дом, один.
Федор Петрович пошевелился и застонал. Гараська наскоро выпил второй
стакан водки и вильнул в его сторону мокрым глазом:
- Вот что, попадья, - прогнусил он Марине Львовне, расстрепанно
сидевшей на полу. - По присяге я тебя должон чичас зарезать, язви-те...
Потому как всей кутье секим-башка...
Матушка захлюпала и замолилась.
- Не вой, - и Гараська улыбнулся. Его глаза и улыбка были слюнявые и
липкие, как грязь. - Потому как ты очень примечательна, я тебя не
потрогаю... А надевай ты, матка, штаны, шапку да тулуп и беги скорей к
знакомым... А то придут наши, смерть... Ох, и скусна ты, матка, язви-те...
Огарок на столе чадил, Гараськина головастая тень пьяно елозила по
беленым стенам, в окно косо смотрела луна, а под луной, по улицам раз'езжали
партизаны: пикульщики пикали на пикульках, дудильщики дудили в дуды, бил
барабан и раздавались крики:
Эй, попы, купцы, дворяне,
Чиновники и поселяне,
И вы все, мелкие людишки,
Пискари, караси, ершишки!..
Зыков всех зовет на блины-ы!!.
Представленье смотреть, веселиться,
Всем чертям молиться...
На блины-ы-ы!!.
И под луной же, там на крепостном валу, искусник-пушкарь Миклухин
задувает в пушку тугой заряд. А Настя управилась с делами, обрядилась во все
новое и, беспечально поскрипывая по снегу новыми полсапожками, шла под луной
на пикульи голоса и крик.
Может быть, от этого крика или потому, что в комнату вдруг вошел
огромного роста человек, Таня вскочила с дивана, оторвав от заплаканных глаз
платок.
- Мне не по нраву, когда в горнице темно... Дайте огня.
Таня бросилась в ближайшую дверь, и, переполошный, замирал-удалялся ее
голос:
- Зыков, Зыков...
Огня не подавали. Он твердо пошел вслед за Таней. В крайней ярко
освещенной комнате, сбившись в кучу у стены, тряслись три женщины. Когда
Зыков вошел, они подняли визг и заметались.