Вячеслав Шишков. Ватага -
58 >
распоряженья. Слезавайте с коней... Табачок, кавалеры, есть?
Еще где-то погромыхивали выстрелы, то здесь, то там, близко и подальше.
Зыков знает, что это за выстрелы: раз'езды расстреливают на месте грабителей
и хулиганов.
Но Гараська хитрый: Гараська смыслит, в какие лазы надо пролезать.
Мешок его набит всяким добром туго, по карманам, за пазухой, под шапкой -
везде добро.
И ружьишко на веревке трясется за плечом, как ненужный груз.
Он идет задами, огородами, по пояс пурхаясь в сугробах:
- Отворяй, распроязви!.. С обыском!.. - и грохает прикладом в дверь.
Дьяконица старая. Гараська выстрелил в потолок, взломал сундук. Эх,
добра-то!
Гараська ткнул в мешок отрез сукна, - не лезет. Выбросил из мешка
чугунную латку, а вот как жаль: хорошая; выбросил медную кострюлю, опять
туго набил мешок.
На столе фигурчатая из фарфора с бронзой лампа.
- Такие ланпы я уважаю, - пробурчал Гараська. - О, язви-те! Стеклянная,
- и грохнул в пол.
В доме было тихо. Лишь из соседней комнаты прорывались истерические
повизгиванья. Гараська сгреб стул и ударил в шкаф с посудой. Движенья его
неуклюжи, но порывисты и озорны.
На шкафу большой, круглый, пирог с вареньем, Гараська отхватил лапами
кусок и затолкнул в рот. - "Эх, хорош самоварчик, аккуратный", -
пристреливался Гараська глазом. - "Не унести... Другой раз... А сгодился
бы... Чорта с два, чтоб я стал Зыкову служить... Нашел Ваньку. Приду домой,
оженюсь, богато заживу". - Жрал, перхал, давился, вытягивая шею, как ворона.
"Эх, недосуг". Он поставил блюдо с пирогом на пол, расстегнулся, присел и,
гогоча, напакостил, как животное, в самую середку пирога.
Костры возле Шитикова дома горят ярко, охапками швыряют в них дрова,
пламя лопочет, колышется, вплетаясь в голубую ночь.
- Вот ты, Зыков, наших попов кончил, другие - которые хорошие... Это не
дело, Зыков. А самую сволоту оставил! - кричали в толпе.
- Кого? - спросил тот.