Вячеслав Шишков. Ватага -
50 >
широких скулах расщеперилась.
- Стой, - остановил его Зыков и спросил сидевшего в кресле, напротив от
него Срамных: - Эй, судья! Одобряешь мое постановленье?
- Одобряю, одобряю, - захрипел, заперхал рыжий верзила. - Он, окаянный,
возлюбим друг дружку по первоначалу говорил... А опосля того, кровь,
говорит, за кровь... Вот он какая, язви его, кутья...
- Народ одобряет? - на всю церковь, и в купол, и в стены прогремел
Зыков.
- Одобряем, одобряем... Долой кутью!
Протопоп побелел и затрясся. Зыков махнул рукой. Наперсток, раскачивая
топор, как кадило, коротконого зашагал к попу.
Весь дрожа и защищаясь руками, тот в ужасе попятился.
- Погодь, куда!
Вмиг священник растянулся на полу, сверкнул топор, и правая кисть,
сжимая пальцы, отлетела. Кто-то захохотал, кто-то сплюнул, кто-то
исступленно крикнул.
- Дозволь! - мигнул Наперсток Зыкову и занес над поповской головой
топор.
- Подними, - приказал Зыков.
- Вставай, язва! - Наперсток, расшарашив кривые ноги, быстро поставил
обомлевшего священника дубом.
- Стой, не падай.
Из толпы, со смехом:
- Доржись, кутья, за бороду!
- Здравствуй батя... ручку! - сорвался Срамных с места и протянул ему
свою лапищу. - Батя, благослови!..
- Ну, здоровкайся, чего ж ты, - прогнусил Наперсток.
А Срамных крикнул:
- Возлюбим друг дружку, батя! - и наотмашь ударил старика по голове.
- Срамных! - и Зыков свирепо топнул.
Рыжий, хихикнув, как провинившийся школьник, сигнул на место.
Пламя свечей колыхалось и чадило, капал воск. Иконостас переливался
золотом, и пророки вверху шевелили бегущими ногами.
На паперти хлопали двери. С ружьями входили партизаны, они снимали
шапки и крестились, но, оглядевшись, вновь накрывали головы и с сопеньем
протискивались вперед. В темном углу молодой парень-партизан снял серебряную
лампадку, попробовал на зуб и сунул ее в мешок. Потом перекрестился и встал
в сторонке, цепко присматриваясь к сияющим образам.