Вячеслав Шишков. Ватага -
5 >
красных?" - "За красных". - "Вся деревня?" - "До единого". Отошли, да и
грохнули из пушек. Ночь, пожар. Ни одного человека не осталось. Слыхали? -
Голос его дрожал, всхлипывал и рвался.
- Слыхали, слыхали...
- Ага! Вы только слыхали, а мои батька с маткой да братишки изжарились,
костей не соберешь. Э-эх! - он грохнул папаху о пол, засопел, засморкался и
кривобоко, пошатываясь и скуля, пошел к двери.
А на дворе светло и весело: огни костров мазали желтым окна, с
присвистом и гиком ломилась в стекла песня, тихо падал снег.
В горнице молчали. Только слышались позевки и вздохи, да сердито скреб
жесткую, как проволока, давно небритую щетину на щеке городской усач, -
щетина звенела. Хозяйка перетирала посуду и, вскидывая носом вверх, звонко
икала, словно перепуганная курица.
- Зыков! Батюшка Зыков, отец родной... Защиты прошу. - Парень с
нагайкой опять шагнул от двери и, раскорячившись, повалился в ноги Зыкову. -
Весь корень наш порешили... Сестренку четырех лет, младенчика...
- Ладно, - сказал хозяин. - Встань.
Парень вскочил и словно взбесился.
- У-ух! - он опять хватил папаху об пол и стал топтать ее каблуками,
как змею. - В куски буду резать. Кишки выматывать... Только бы встретить...
Кровь, как сусло, потекет... У-ух!.. Зыков, коня! Коня давай!! - и с лицом,
похожим на взорвавшуюся бомбу, он саданул каблуком в дверь и выбежал.
Кто-то хихикнул и сразу смолк.
- Вот до чего довели народ, - тихо сказал Зыков. Он задвигал бровями,
густыми и черными, похожими на изогнутые крылья, и глаза его скосились к
переносице.
Изба замерла.
- Утром, по рожку, седлать коней. Четыре сотни, - как молот в железо,
бухали его слова. - Вьючный обоз. Два пулемета. До городу сто двадцать
верст. Через десять верст дозорных и пикеты связи. Пятая и шестая сотня
здесь, под седлом. Тринадцатой и одиннадцатой сотне, что на заслоне к
Бийску, отвезть приказ: до меня сидеть смирно, набегов ни-ни. А то ерунды