Вячеслав Шишков. Ватага -
46 >
исписанный лист бумаги. Здесь перечислены все, которых завтра ждет расправа.
Зыков слушает молча, но брови его хмурятся, и на глаза набегает тень.
- Эй, услужающий!.. Ослеп? Наливай, чорт, рыжа маковка! - кричат то
здесь, то там.
Приказчик кожилится, штопором вытаскивая пробки. Свету много. В
золоченой раме "Король-Жених". В простенке - овальное зеркало. Зыков поднял
голову и, прищурившись, долго смотрит на себя.
В горке, за стеклом блестит хрусталь и серебро. Пьяные глаза гуляк
блестят, косясь на горку. Круглые часы пробили два. Зыков мрачен. Он выпил
всего лишь два стакана вина, поднялся, внушительно сказал Наперстку:
- Наточи топор, - и вышел в другую комнату, закрыв за собой дверь.
Ему хотелось уснуть, забыться. Разделся и лег на диван, покрывшись
лисьим своим кафтаном. Но сон не шел. Думы, как бегучая вода в камнях,
плескались в голове, сменяя одна другую и переплетаясь. Вот бы кликнуть
клич, набрать милльоны войска и завладеть, очистить всю страну. А
большевики? Во что они веруют, за что идут? За народ? А вот ужо посмотрим...
Друзья или враги?.. Еще отец...
"Отец, неужели и ты враг мне?"
Вот Зыкова призвали сюда. Надо начинать большое дело. А с чего
начинать? И как укрепиться? Известно, страхом, кровью. А дальше? Где такие
еще есть, Зыковы? Эй, вы, старатели!.. Подходи сюда, соединяйся!
Нет, надо спать, спать.
Но там шумят, ругаются. Громче всех орет Наперсток. А в окно бьет своим
светом луна.
Череп и все скуластое лицо Федора Петровича под луной, как у покойника.
Он еще не раздевался и не зажигал огня. Сидит у окна, нещадно курит. За
окном луна и тишь.
- Федя, - в третий раз спускается по внутренней лестнице матушка.
- Ах, это слишком, - раздражается Федор Петрович. - Пожалуйста, прошу
вас подняться вверх.
- Я беспокоюсь за отца Петра.
- А я беспокоюсь о судьбе города. Знаете, в чьей он власти?
За рыжебородым Павлухой к Настасье прошел Лука, за Лукой - едва не