Вячеслав Шишков. Ватага -
45 >
Спины гнулись усердно, низко, и свисшие космы шлепали по воздуху.
Зыков молча сел в середку. Справа от него, подложив под сиденье
огромный свой топор, каким рубят головы быкам, мрачно восседал горбун. Он
кривоногий, раскоряка, ростом карапузик, но могуч в плечах. Лоб у него
низок, череп мал, челюсти огромны. Оплывшая книзу рожа его вся истыкана
глубокими темными оспинами, словно прострелена картечью. Поэтому прозвище
его - Наперсток. Большие белесые глаза красны, полоумны. Возле виска
зарубцевавшийся широкий шрам. Наперсток говорит: медведь так обработал.
Молва говорит: в разбойных делах мету получил.
Он весь во власти Зыкова, трепещет его и полон ненависти к нему. - Эх,
сковырнуть бы Степку, да на его место встать! - Зыков тоже тяготится им,
хочет от него отделаться, но кровь крепко спаяла их судьбу.
А вот и ужин, пельмени.
- Ну, братаны, теперя можно погулять, - говорит Зыков, но шумливый стол
не слышит. - Эй, я говорю! - И в тишине раздельно: - Гуляй, да дело не
забывай. Довольно, посидели мы в тайге, в горах. Сегодня жив, а завтра нету.
Гуляй, ребята... Нажретесь, спать здесь. На улку срама не выносить. В
упрежденье соблазна. И чтобы тихо.
- Степан! - прервал его Наперсток. - Я на топоре сижу, - он засмеялся,
как закашлял, тряся горбом, вросшая в искривленную грудь плешивая башка его
повернулась к Зыкову и ехидно осклабила гнилые зубы.
Зыков ожег его взглядом и сказал:
- Одноверы! В грехе не сомневайтесь: время наше - война. Кончим, правую
веру свою вспомним, очистим воздух, станем жить по преданию отец и праотец.
Кто трусит - греши в мою голову. Я - единая власть вам, и я в ответе!
Кержаки кивали головами, чавкали еду, запивали вином. Парни друг перед
другом рассыпались в самохвальстве, вино пили, как воду, и все покашивались
на Зыкова. Он глотал пельмени быстро, обжигался, хмуро молчал.
В левое ухо говорил ему Срамных. Пред ним на столе каракулями