Вячеслав Шишков. Ватага -
44 >
Отец, как маятник, опять ходит из угла в угол, опустив голову. Ноги его
начинают дрожать и гнуться.
- Растудыт твою туды. Надо к Перепрееву сходить, погреться, - шамкает
промерзший в двух шубах караульщик. Он ударил в колотушку, вытаращил глаза
на прочерневший раз'езд, пробормотал:
- Тоже... ездиют... Пес их не видал, - и, открыв калитку, заковылял в
купеческий двор.
- Куда лезешь? Пошел вон!
Караульщик остановился:
- Иду, иду, иду, - повернул назад, бубня в седую бороду: - Растудыт
твою туды. Застрелют еще, анафимы... И управы на них нету. К кому пойдешь?..
Тоже, правители... Тоже прозывается Толчак. Чтоб те здохнуть, Толчаку... А
убьют купца. Ох, Господи... Пойду спать, домой... Чорт с ними и с амбарами
его... Все равно убьют... Потому - сам Зыков.
Зыков парился очень долго и пришел из бани босиком.
Весь Шитиковский дом был освещен.
За длинным столом шумели. Стол, как войсками плац, уставлен бутылками,
рюмками, стаканами. Прислуживают приказчики и два подручных, в красных
рубахах, мальчика. Головы у мальчишек вз'ерошены. Один, раскосый, дернул
украдкой сладкого вина, и ему в соседней комнате приказчик нарвал уши.
Партизанов по выбору приглашал Срамных. Девять человек молодежи,
крестьянских парней - все они верные, испытанные слуги Зыкова, сотники,
десятники; остальные, человек пятнадцать, всех мастей бородачи, кержаки и
крестьяне. Это самые близкие Зыкову люди, его свита, правая рука. Среди них
два седовласых деда: бывший с золотых приисков старатель и еще -
бобыль-мужик.
Хохот, разговор. Несколько бутылок выпито, много закусок с'едено. Но
ужин еще не готов: Мавра и одноглазый повар-грек, приготовлявший днем обед в
честь польских офицеров, загибают невиданные растегаи, варят пельмени, жарят
баранину и кур.
- Зыков!
Все за столом поднялись, как пред игуменом монахи:
- С легким паром, Степан Варфоломеич!.. С легким паром... Пожалуйте...
много лет здравствовать!