Вячеслав Шишков. Ватага -
21 >
Румяные, веселые лица баб и девок улыбчиво проводили кержаков. Бабы
стряпали, топили печь, звонко перекликались.
Гараська остался в избе. Сидит, врет. Бабье смеется.
- Овса, что ли, припереть? Сена? Пойдем кто-нибудь, покажь.
Все тело Гараськи горело, играла кровь. Но старуха, дьявол, зла, как
чорт. И глаза у нее по ложке.
В глухом сосняке, где заготовляли лес, народ расселся на поваленных
деревьях. Для сугрева, для веселости, развели костер. Зыков - в длиннополом,
черного сукна на лисьем меху кафтане. Позднее зимнее солнце всходило из-за
цепи гор. Зарумянились сосны, бородатые и безбородые крепкие лица кержаков.
Красный кушак на Зыкове стал ярким, как кровяной огонь.
- Пошто, отцы и братья, ни единого человека из вас не было у меня на
заимке? - спросил Зыков. - Давайте, сотворим беседу.
- Скрытничаем мы. Вот и сидим, боимся.
- Бежали, ягодка, сюда, бежали, - молодым голосом сказал белый старик
на пне. Нос у него тонкий, горбатый, на серебряном сухом лице два черных
глаза. - Наших мальцев Колчак воевать тянул, в солдаты. А с кем воевать-то,
чью кровь-то лить, спрошу тебя? Свою же. Сие от диавола суть.
Старик порывисто запахнул зипун и, оглянувшись на народ, подозрительно
уставился в лицо гостя.
Зыков крякнул, поправил пушистую шапку. Раскачиваясь и чуть согнувшись,
он ходил взад-вперед меж костром и народом.
- Мы бы пришли к тебе, да перечат старики, - выкрикнул с каким-то
надрывом молодой парень и сплюнул в снег.
- Попридержи язык! - Белый дед гневно ударил костылем по сосне и
погрозил в сторону примолкшей молодежи. - Словоблуды! Табашниками скоро
заделаетесь.
- Парень дело говорит, - сказал Зыков и остановился. - Так ли, сяк ли,
а вы явственно должны мне ответить, кто вы суть? Я только сего ради сюда и
завернул. Истинно, не вру.
Он сложил на груди руки, и спрашивающие глаза его перебегали от лица к
лицу.
- Помощи от вас я не требую: народ у меня есть, и еще идут. - А вот