Вячеслав Шишков. Ватага -
16 >
видно было, как колыхались избы, небо, мужики.
В поповском доме погас огонь. От поповских ворот сипло лаял в небо
старый поповский пес. Девушки и бабы ходили вдоль освещенного кострами села,
перемигивались, пересмеивались с партизанами, угощали их кедровыми орехами:
- На-ка, бардадымчик, погрызи.
Парнишки осматривали ружья, вилы, барабаны. Возле пулеметов целая
толпа.
- Эй! - закричал Зыков. - А где здесь староста?
И по селу многоголосо заскакало:
- Эй, Петрован!.. Где Петрован?.. Копайся скорей... Зыков кличет.
Петрован, лет сорока мужик, суча локтями и сморкаясь, помчался от
пулемета к Зыкову. За ним народ.
- Что прикажешь? Я - староста Петрован Рябцов. - Он снял шапку и,
запрокинув голову, смотрел Зыкову в глаза.
- Я по всем селам делаю равненье народу, - на весь народ заговорил тот.
- И у вас тоже. Шибко богатых мне не надо, и шибко бедных не должно быть.
Сердись не сердись на меня, мне плевать. Но чтоб была правда святая на
земле. Вот, что мне желательно. И у меня нишкни. Ну! Эй, староста! которые
бедные - по леву руку станови, которые богатые - по праву руку. Срамных,
наблюдай. А я сейчас. Коня!
Он вскочил в седло - конь покачнулся - и поехал за околицу, на дорогу,
проверять сторожевые посты.
- Эй, часовые! Не дремать! - покрикивал он, грозя нагайкой.
А в толпе мужиков крик, ругань, плевки. Парфена тащили из бедноты к
богатым. Аристархова не пускали от богатых в бедноту. Драный оборвыш гнусил
из левой кучки:
- Обратите внимание, господа партизане: семья моя девять душ, а избенка
- собака ляжет, хвост негде протянуть, вот какая аккуратная изба. Мне
желательно обменяться с Таракановым, потому у него дом пятистенок, а семья -
трое... А моя изба, ежели, скажем, собака...
- Сам ты собака. Ха! В твою избу. Вшей кормить.
Бабы подошли. У баб рты, как пулеметы, руки, как клещи, и, сердце -
перец.
Кричал народ:
- У тя сколь лошадей? А коров? Двадцать три коровы было.