Вячеслав Шишков. Ватага -
100 >
- вдруг на улице: стрельба, гик, сабли, грохот, треск ручных бомб, вопли,
стоны, матершина.
Зыкова брали в избе. Вломилась целая орда морд, криков, блеснули стволы
направленных в грудь револьверов, блеснули погоны, закорючились черные усы и
сотни глаз выкатывались от ярости:
- Стой! Ни с места! Руки вверх!!.
Зыков мигом загасил огонь. Сразу тьма. Хозяева с гвалтом опрометью вон.
Затрещали выстрелы. Зыков поймал, рванул от пола трехпудовую, из кедрача,
скамью:
- Богу молись, анафемы!! - и, круша головы, как горшки, взмахивал
скамьей с сатанинской силой. Был смрадный ад. Пахло порохом, бесцельно
трещали перепуганные выстрелы, теменьская темь качалась, ойкала, визжала,
плевалась кровью, кричала караул.
Все смолкло, всех уложил Зыков, спаслись лишь те, что залезли в печь,
под шесток, или упали своевременно на брюхо.
Он вышиб обе рамы, выскочил на улицу и под выстрелами, в одной рубахе,
бросился бежать чрез огороды в лес.
Погоня сначала потеряла его из виду, но в небесах выутривал рассвет, и
Зыков, стоя на скале, бросал вниз, как ядра, чугунные слова:
- Врешь! Врешь, белая сволочь! Я еще вам покажу-у...
"Жжу-жжу!" - жухали возле его головы десятки пуль.
- Врешь!.. Меня пуля не берет... Завороженный! - и тряс кулаками и еще
громче кричал на весь Алтай.
Он лазит по горным тропам и бомам, как горный козел-яман. За ним
покарабкались было трое, но страх магнитом потянул их вниз.
Солнце встало и снежные вершины были все в крови.
Зыков спустился в долину речушки, добежал до стога и забился в сено, в
самый низ. Ему показалось, что он не озяб, он был внутренне спокоен, до
конца владел собой, но вот, когда уж обогрелся, его проняла такая дрожь, он
так трясся и подпрыгивал, щелкая зубами, что стожище сена дрожал и
щетинился, как огромный еж.
Глава XVII.
- А ты, Зыков-батюшка, Степан Варфоломеич, на трахт не выезжай, горами
дуй... Поди, возле Турачака чрез Бию и по льду переберешься. Поди, коня-то