Классика

41 >

бессмыслицу и глупость.
     - Повтори еще раз, Фома  Игнатьевич. Что-то я не понял ничего.  Писарь,
видя такую  заинтересованность  молодого князя чужими  делами,  перепугался,
поняв, что сболтнул  лишнее,  и, проклиная свою дрянную  страсть -  казаться
более осведомленным, чем прочие, заискивающе пролепетал:
     - Вы,  господин Оленев, понимаете,  что дело зело секретное? Только мое
расположение к вам позволили мне...
     - Подожди, Фома  Игнатьевич, не тарахти... Где эта бумага,  которую дал
тебе Котов?
     -  Донос-то?  Видите  ли... Бумагу  штык-юнкер  принес  в субботу, а  в
воскресенье должен был забрать у меня... уже начисто переписанную...
     - Так он забрал?
     -  Господина Котова  нет  нигде. Но бумагу  я  в стол господина  Котова
положил.
     - Мне надо посмотреть эту  бумагу,  -  решительно сказал Никита. Писарь
поежился.
     -  Послушай, трусливый  человек, об этом никто не  узнает,  если  ловко
сделать,  - страстно  зашептал  Никита в  ухо писарю.  -  Проведешь  меня  в
канцелярию вечером, когда школа будет  пустая. Сторожа я сам напою,  не твоя
забота. Впрочем,  можно  и  не  поить никого. Ты бумагу из котовского  стола
возьми, а  завтра принеси  ее сюда в  библиотеку.  Да  не отнекивайся  ты! -
воскликнул Никита с раздражением. - Я же не задаром прошу.
     -  Места  лишусь,  -  твердил  писарь,  пряча  глаза.  -  Неважно,  что
штык-юнкер куда-то исчез. Кажется, нет его, а он тут как тут.
     Чем  настойчивее  сопротивлялся  Фома  Игнатьевич,  тем очевиднее  было
Никите, что  бумагу эту  надо непременно посмотреть, и не только посмотреть,
но  и  уничтожить.  О  последнем  он, конечно,  и не заикнулся перепуганному
писарю.


-9-

     Белов пришел к Никите только вечером. Он был хмур, озабочен и все время
кусал костяшки  пальцев. Саша давно пытался  избавиться от  этой  несветской
привычки, даже горчицей пальцы мазал,  но в минуту  раздражения или  тревоги
опять забывался и обкусывал суставы до крови.
     - Сашка! Я ищу тебя два дня!! Где ты был?

Следующая

41 >