Классика

35 >

голову,  словно вынюхивая. "Не иначе, как  шпион",  - с  ненавистью  подумал
Саша, отступая в тень.
     Внезапно ближайшее  окно  отворилось,  и  он с  восторгом  и удивлением
увидел дорогое лицо. Она! Вернулась! Отпустили!
     Анастасия выглянула  из  окна,  словно  ополоснулась ночным воздухом, и
села в кресло. Оконная рама стала резным  обрамлением ее красоте. Она сидела
покойно и тихо, лицо ее выступало из темноты, как  что-то нереальное, и если
бы ветер не шевелил  волнистые пряди у  виска, не теребил кружева воротника,
Александр бы мог подумать, что все это плод его воображения.
     "Милая...  Я здесь, я рядом..." Саша почувствовал, как где-то  в доселе
скрытых тайниках его души рождаются слезы  умиления и  болезненно счастливой
жалости к себе, и нежности  к ней, и щедрой,  как озарение, доброты  к этому
дому, этой ночи, к звездам, деревьям - ко всему миру.
     Узелок с отобранными для побега вещами выпал из его пальцев и откатился
под куст сирени, чтобы пролежать там до утра.


-8-

     Никита Оленев снимал верхние  апартаменты  в богатом  старинном доме на
углу Сретенки и Колокольникова переулка. Крутое, в два излома, крыльцо  вело
на  второй  этаж.  Три  теплых  помещения, два  холодных,  обширные  сени  и
балкончик в затейливой резьбе - истинно княжеское  помещение.  Под лестницей
находились баня и хозяйский винный погреб со множеством  дубовых  и  липовых
бочонков. Когда Никита был при деньгах, Гаврилу  то  и  дело гоняли  вниз  с
кувшином,  а  потом гурьбой  шли в баню,  ломая во  дворе  свежие  березовые
веники.
     Воскресный день Никита проводил  дома. Он  лежал  в  подушках на лавке,
укутав ноги одеялом, и пытался читать. Намедни он перепил морсу со льда, и у
него  болело горло,  мучил  то озноб, то  жар, и злость за  вынужденное свое
безделье он срывал на камердинере Гавриле.
     - Ты  зачем, чернокнижник, эти подозрительные рецепты  в  дом притащил?
Людей травить?
     - Грех вам, Никита  Григорьевич, говорить такое. Вы знаете, я эти книги

Следующая

35 >