Алексей Югов. Ратоборцы -
79 >
мешковину, в дерюгу, галичане, волынцы его протягивали за подаяньем ко всем проезжавшим обмороженные, беспалые или же вздувшиеся гнойными пузырями руки. А у иных и руки не было, тянули к стремени всадников трясущуюся, побагровевшую от стужи и от воспаленья, гноящуюся култыгу. Но когда бы и очами не видел, то разве до гробовой доски забудет он песню той помешавшейся девушки-полонянки - там, на снегу, в толпе?! Где бы ни услыхал он эти с детства знакомые и таким светом, такою полудетскою, полудевическою гордостью напоенные слова, - он тотчас признал бы, что поет их "девча" откуда-либо из-под Синеводска. В таких же изветшавших, черствых от грязи и от мороза лохмотьях, как все прочие вкруг нее, изможденная голодом и стужей, юная, но уже с запавшими в костистые орбиты глазами, с космами седых волос, которые, однако, даже и в безумии своем не забыла она взамен былой и непременной для ее девического убора низанки лелиток повязать первой подвернувшейся грязной тряпицей, - стояла на сугробе потерявшая рассудок девушка-галичанка, с босыми ногами, завернутыми в ремки, и пела, пела, как будто желая, чтобы услышал ее там, у Карпат, "милейкий" ее: Кобысь мя видев рано в неделю, Як станет мати мене вберати: Ой, на ноженьки жовти чоботки, А на лядвоньки кованый пояс, А на пальцы сребни перстенци, На головоньку перлову тканку... [Когда б в воскресенье ты увидел меня рано, Как станет матерь меня убирати: Ой, на ноженьках желтые чеботки, На бедрах кованый пояс, На пальцах серебряны перстенечки, На головоньке жемчужная тканка...] И, откидывая голову, кривлялась, горделиво приподымала в грязных лохмотьях плечо, поправляла надо лбом узкую тряпицу, заменившую ей навеки венок и лелитки, и непристойно ругалась... Поодаль же, также на снегу, на клочке почерневшей соломы, сидел слепоокий, с деревянною чашкою и, время от времени приоткрывая белесые незрячие бельма, ибо выколоты были зеницы очей его татарами за побег, тоже