Алексей Силыч Новиков-Прибой. У дальних берегов -
28 >
это был остров Иезо с удобными бухтами, где можно укрыться и запастись
пресной водой. Но подойти к нему, густо населенному японцами, означало
верный плен.
Бот шел дальше. Берега скрывались с глаз. Впервые люди очутились в
открытом море. И для них, обессиленных уже раньше, медленно зачередовались
дни и ночи, без сна и отдыха, то обнадеживающие, то угрожающие. Жизнь на
боте, у которого не была окончательно устранена течь, зависела от капризов
погоды, а она постоянно менялась. Когда окутывал море густой туман, плавание
продолжалось вслепую, и не было возможности определить свое место. Ветер,
меняя свое направление, иногда как бы сочувствовал несчастным скитальцам и
гнал их по курсу, а иногда как бы становился поперек дороги и не пускал их
вперед. В особенности им досталось в нордовый шторм. Обдавая ледяной стужей,
он отбросил их назад на десятки миль. Всем казалось, что наступил конец. Эта
мысль особенно пугала их потому, что им ничего не было известно о первой
партии, отправившейся на Сахалин, и они считали ее погибшей. Они тоже ждали
такой же участи. Но бот каким-то чудом пока уцелел, и окоченевшие на нем
люди все еще копошились, находясь по пояс в воде и не переставая отливать ее
за борт. Не было покоя и во время затишья - приходилось грести. В тесноте
нельзя было ни прилечь, ни вытянуть одервеневших ног. Даже в те редкие часы,
когда можно было бы соснуть, люди сидели и, скорчившись, только дремали. С
тех пор как они оставили остров Уруп, на них ни разу не просохла волглая
одежда, и они мокли в соленой воде, как в рассоле. Тела их сморщились,
посинели.
Команда угрюмо молчала. А если кто начинал говорить, то другие не сразу
поддерживали его, словно не понимая, о чем речь. В словах слышались думы об
иной жизни, чем на этом жутком боте.
- Тот, кто останется из нас жив, никогда не забудет о наших
приключениях, - словно сквозь сон, пробормотал Кошелев.
Через минуту заговорил Леконцев: